.

“Весенняя ночь” – Жамбалов Баир Владимирович


Здравствуйте. С добрыми пожеланиями к Вам из Бурятии Жамбалов Баир Владимирович.

Мать мне рассказывала про один случай из жизни прадеда по отцовской линии, о том, как он был однажды на лезвии бритвы между жизнью и смертью. Этот короткий рассказ про этот случай.

Весенняя ночь

Сумерки теснила чернота наступающей ночи. Пурга всё крепчала и крепчала. Пара лошадей, запряжённая в сани медленно, но верно продвигалась навстречу неистовому ветру. Их хозяева, два мужика, примостившись на санях, то и дело отворачивались от снега, гонимого ветром и залепляющего глаза, лицо. Пурга выла, и от этого холод старательно напоминал о себе.

– Скоро заезжка. – проговорил один из них, как бы стараясь придать уверенности другому, то и дело озирающемуся на бескрайнюю степь.

– Жамбал, а мы на верном пути? – с сомнением спросил другой.

– На верном.

На верном ли, точно он не мог предположить. Был в этих местах всего один раз. Больше доверялся своим лошадям. Всегда в пути они научились не сбиваться с неё. Пурга закружила и хлестала не только в лицо, но и в бок. И вот лошади, словно почуяв что-то, сами прибавили ход. «Значит скоро заезжка, ишь, как погнали». – подумал он и от этого душа стала наполняться радостью. Всегда так. Дорожные лошади всегда что-то чуют, и если заезжка, тогда без всякого кнута устремляются туда, ибо там всегда подадут сена, а в лучшем случае и овса. Так и на этот раз. В степи расположилась та самая заезжка. Издали они заметили огни. Когда-то сюда завезли много леса и построили большой дом. В безлесной степи такое редко увидишь. Две собаки дружным лаем встретили их. Пока распрягали лошадей, вышел невысокого роста человек, оказавшийся подростком. Видать, помогает хозяину. Он отвёл лошадей в стойло и пошёл за сеном. За заезжкой спрятался маленький домик хозяев, который не сразу заметишь в темноте.

После неистовой пурги в бескрайней степи окунуться в уютное тепло четырёх стен и крыши над головой, дело приятное для странника. Треск поленьев в печи только подкрепляло это чувство. Широкий деревянный стол без скатерти, керосиновая лампа посередине, длинные нары от стены до стены. За стойкой сам услужливый и приветливый хозяин.

Они оказались не первыми постояльцами этой гостеприимной заезжки. За столом скромно заняли свои места старичок (и в таком возрасте куда-то его понесло), женщина с двумя детьми-подростками и мужик, лет около сорока. Мужик этот, дородный, слегка полноватый, одетый как-то не по-дорожному, быстро вскинул на них взгляд, а затем неспешно рассмотрел их немного надменным видом, и отвернулся продолжать своё начатое дело. А дело было приятным – ужин. Скоро и перед ними стояли миски с жирным супом и кружкой чая. Что ещё надо дорожному человеку? Их огромные тени на стене, падавшие от керосиновой лампы, в точности повторяли их движения за ужином. Хозяин подбросил ещё дров, отчего треск поленьев в печи усилился, этим и без того добавив тепло. Приятно. Удобно. Уютно. Поужинать, прилечь и крепко уснуть на широких нарах до самого утра. Утром снова в путь. А суп оказался отменным. Зелёный чай с молоком только добавлял это. Никто ни с кем не разговаривал. Все наслаждались теплом и тишиной уютной заезжки, в преддверии наступающей безмятежной ночи.

В тишине долгожданного уюта Жамбалу послышался какой-то звук. Он шёл сквозь завывание пурги и был тихим, и походил на цокот копыт. Может, послышалось. Но, нет. Звук повторился. Отдалённый, от коней взявших галоп. Он стал понемногу нарастать. Слух уловил это. Цокот копыт как тихая дробь барабана. Что-то невероятно завораживающее было в этом звуке, как тихая, монотонная музыка, очаровывающая душу. На время, отложив столь приятное дело, все прислушались к нему. Завывание пурги и этот цокот копыт вместе создавали магическую музыку ночи в бескрайней степи. Но вот она стала нарастать и приближаться. Закружила вокруг, обдавая ароматом волшебства. Ржание коней внесло в эту магию музыки вполне земное очертание. Ужин продолжался. Ещё кого-то застала пурга в дороге.

Они вошли тихо, без единого звука.  Их тени громадным ростом отразились в стене. Пятеро мужиков, проворных в движении и всегда в седле, застыли, переступив порог. Выделялся среди них одноглазый. Правый глаз отсутствовал, и вместо него зияла пустота, которую он не закрывал повязкой, что придавало безобразность и к тому же страшный, грозный облик.

Глаза у дородного мужика забегали. Он перестал есть, тогда как остальные продолжали. «Хунхузы». – подумал Жамбал, не сомневаясь в этом. Ему доводилось слышать об одноглазом. Он никогда не бывал в этих краях. Одноглазый и его ребята орудовали далеко от этих мест. Тот ли?

Они молча уселись за стол. Подавал  им один из них, молодой, совсем юноша. Видать, он находился на заре постижения этого ремесла, если назвать это ремеслом. За столом они не обронили ни слова. Тишина из уютной переходила в тишину угнетающую.

– Жамбал, куда путь держишь? – тихо, полушёпотом спросил один из них.

Он внутренне вздрогнул от неожиданности. Внимание этих пятерых, да и остальных мирных путников дороги, и даже хозяина заезжки обратилось на него. Взгляды их не почувствовать нельзя.

– Дела сделал, домой еду. – ответил он также тихо.

– А-а-а. – протянул спросивший и продолжил ужин.

Сказал он правду. А что ещё? Как обратилось на него внимание, так и отвернулось. Кому какое дело, когда у всех свои дела. А парня этого он вспомнил. Никогда общих дел не вели. Так, просто, знали друг друга и всё. Не друзья, но и не враги. Таких знакомств у каждого полно.

После ужина стали укладываться спать. Пожилая женщина-мать с двумя детьми-подростками, старичок, мужик дородный, он и его напарник. Мужик этот дородный как-то стал не похож на себя самого. Немного трясся, непонятно отчего. Хотя чего тут понимать. Присутствие таких неожиданных гостей любого собьёт с толку и приведёт не в столь желанное душевное состояние. Перед тем как укладываться спать, он невольно встретился взглядом с этим одноглазым. Бездонный колодец чёрной воды в воплощении неистовой ярости и холодного зла отблеском отразился от тусклого света керосиновой лампы. Взгляд такой изгонял из души состояние равновесия и устроенности.

В углу, возле самой стены прилёг его напарник, он рядом, далее, ближе к свету и печи, старичок, мать посреди сыновей, и дородный мужик. Он успел заметить, как одноглазый, едва заметным кивком головы, указал ему, дородному мужику, его место, и тот послушно поплёлся туда, при этом ноги его, да и тело, казалось, слегка тряслись, как тихая рябь спокойной воды. А может, и показалось.

Эти пятеро продолжали ужин и, странное дело, ни о чём не разговаривали. Видать понимали друг друга без слов, а говорить не о чём, всё переговорили. Хоть бы слово какое, а то тишина стала давить тяжёлым камнем. Чёрная аура вселилась в пространство этого дома, и проникала во все углы и щели. Наконец и хозяин заезжки с помощником, оставив путников, ушли в другой дом, до утра. Они же закончили вечернюю трапезу и просто сидели молча. Весёлый треск поленьев прекратился давно, да и печь закрыли задвижкой, и теперь она заполняла всё вокруг не то, что теплом, даже жаром. Какую бы радость доставлял он после пронизывающего ветра снежной пурги, если бы не эти.

Сон не шёл в голову, да и кому он шёл. Первым захрапел, притом громко, старичок. В другое время может быть он, и ткнул бы его в бок, но не сейчас. Может так оно и лучше. Наконец и они, потушив лампу, стали укладываться рядом с тем дородным мужиком. Долго не мог уснуть. За стенами вой пурги не прекращался. Тишина, и только храп старичка то усиливался, то затихал временами. Тем пятерым это ровным счётом ничего не значило. И вот во время очередного затишья слух его уловил частое дыхание того дородного мужика. Сосед-старичок повернулся на другой бок и захрапел, тем самым заглушив его. Наконец и он уснул.

Проснулся он неожиданно. На столе отливала ровным тусклым светом керосиновая лампа. Что ему снилось, не мог вспомнить, да и ни к чему.

Происходило страшное. Происходило убийство. Любой кошмарный сон было бы кощунственно сравнивать с тем, что происходило на самом деле. Одноглазый стоял и смотрел. Четверо учиняли казнь. Трое держали за руки и ноги, четвёртый медленно, верёвкой душил того дородного мужика. Пытался ли он сопротивляться? Ноги, руки дёргались то ли сами по себе, то ли в надежде спасения. И ни единого звука, ни единого возгласа. Всё в тишине и молчании.



Оставить комментарий к статье “Весенняя ночь” – Жамбалов Баир Владимирович