.

Жамбалов Баир “Похищенная память” – продолжение


Данная запись является продолжением рассказа Жамбалова Баира “Похищенная память”. Пройдя по ссылке, найдете первые 18 частей рассказа…

19

Солнце середины лета палило нещадно, да так, что преобразилось оно в такой ярко-жёлтый диск, вокруг которого так и побежали круги, делая его горячо замутнённым взору, что глядишь и расплавится вконец. Иссиня синее небо представило достойный фон для подтверждения такого состояния щедрости немилого в такое время года всесильного светила, в краях которого застыли неподвижно кое-где, едва заметно, белесые облака. Уж они-то никак не могли даже составить фрагмент той зловеще мутно затемнённой декорации, что выкинули вчера их собратья, дабы подчеркнуть магию чёрного воздействия небывалого спектакля, в котором да пронесётся неотвратимо вот такая мгновенная смерть для всякой мелкой живности. Нет, сегодня была адская тишина всепоглощающей жары, в которой всё старается попрятаться во все норы, дыры, дабы высунуться в то время, когда успокоятся эти самые всепожирающие лучи ненасытной звезды.


И лишь единственным существам было это по боку, начхать на вот такое раскалённое состояние пространства, напоминавшее сутью своей, может, хоть и отдалённо, но горящую сковородку из, совсем известно, воображаемых мест. Кто ж они, вот так вздыбленные на волне высокомерности? О-о. То были вечные пассажиры, спешащие вечно по всяким разным делам, про которые и ведают лишь только сами они, и больше никто в этом суетном мире. Вот так-то.

Среди них затесался и он привычно. Как и все ожидал вожделенный микрик, который нарочно не спешил обрадовать всех и вся своей, довольно, шикарной статью из-за того поворота, что образовали дикие тополя, сплошь густые в это время года, что облетал с них белый пух, кружась медленно и плавно, как точное подобие первого осеннего снега.

Предопределённость была точно ожидаемой, потому как появился из-за поворота наконец-то он, несказанно обрадовав всех временных обитателей остановки этаким, нарочно, небрежным пыльным видом. Всего лишь несколько будущих пассажиров мгновенно образовали такую толкучку, как будто подали милостыню всепожирающей толпе попрошаек и тому подобных, что массой да обретаются в разных местах бытия. Выстоять вселенский ад и не попасть в места ближней мечты? Нет уж. Какое там достоинство, когда это и становится достоинством, такой вот характеристикой, что можно и простить всегда, ибо таковыми становятся, по мнению классиков, большинство прямоходящих честных граждан, наделённых доброй совестью. Таков уж закон этого рукотворного бытия.

Он постарался было применить сноровку тренированного тела. Но куда уж там. Дело здесь оказалось похлеще всякого единоборства. Вломились так, что и можно сравнить с некоторыми видами домашней живности. Хотя, обладай они хоть немного разумом понятливым, то, пожалуй, и обиделись бы. Так вот его и оттеснили далеко в сторонку с его тренированным телом, ибо каждым скомандовал то самое поведение от такого бытия, что впору поставить в один ряд с инстинктом. Вот такие дела.

Но обстоятельства оказались милостивы и к нему. Всего на одно оставшееся место сбоку, справа в микрике претендовал он один. Садись спокойно и езжай в город, куда стремишься, куда спешишь. И есть куда, и есть к кому. Под этим расплавлено адским кругом бесподобного светила, оттеняя фон высокого неба крохотных белесых облаков, неизменно вставал перед взором одно лишь изображение, что так ярко да представила весьма неординарная, но талантливая память. Хотя и с проблемой, с которой никто из знакомых и близко не сталкивался. Конечно же, память долговременная могла представить её, и лишь её. И вот сейчас удобный шанс угодливо представился ему. Войди спокойно и езжай.

Что было это? Но было ли сознание таким вселенским хозяином его материальной сути, его кровеносной плоти, застывшей в немом ожидании, что напомнил он каменное изваяние памятника, такого идола на поклонение, которых полным полно на острове Пасха. Вот такие дела, представившие, что ни на есть, саму неожиданность, даже саму нелепость данной ситуации, что вот так да подвернулась совсем ненужным боком.

Ворвался ли он в высшую реальность, отбросив низшие миры происшествия? Что-то произошло вне его. Но что сотворилось с ним, ловящим чужие воспоминания, ступающим неожиданно на территорию заповедных тайников души? А может, это молния квантового скачка? Вот так на гребне неизведанной волны не предопределённости.

Это может случиться с каждым. В единственный раз. Но это может случиться в силу не полной ещё открытости всесильной наукой, а потому пока в силу действия некой таинственности человеческого организма, мозга, души. Но и даже во времена торжества истины, это будет действовать и, может быть, сознание достучится тогда в двери вот этого искренне неизведанного, что сейчас, да вспышкой некой молнии, разразилась перед взором внезапно замутнённым, но скорее в мозгу, скорее в душе. Изменённый сутью временем тех двух загадочных недель по высокому течению реки-времени, что растворились в эфире мистики, сплошь окутанном в такую неизвестность истины, он в секунды эти и не смог объяснить вот такое внезапное состояние, в которое он впал невольно, уйдя от сил влияния такого ясного сознания. Что это? Застывшее мгновение.

— Чего стоишь как истукан. Не хочешь ехать, посторонись. – то это был окрик, укутанный сплошь в тона уж очень хамоватой грубости, что принадлежал вот такой дородной женщине, такой упитанно мясистой бабе возраста не первой свежести весьма массивного габарита, что всегда являются предметным образом удачно бойкой торговки на базаре, для которых продвинутая наглость являются истинно вторым, а то и первым счастьем.

Странное дело, но он уступил необузданной хамоватости это вожделенное своё место, что должно принадлежать ему по вот такому закону всесильной очереди. Кряхтя непотребно громко, всё ещё бормоча себе под нос всякое нужное, ненужное, она, обладательница громоздкой туши и, по всему видать, такой же внутренней сути, взобралась, всё же, шустро на его, вроде бы, место по праву. Но какое там.

Пора бы двинуться микрику и дальше в путь, но в это время с покатой горы совершал спринтерский забег ещё один будущий пассажир задорной юношеской наружности.

— Срочное дело, срочное дело! – успевал выкрикивать он на стремительном бегу.

Не поверить в это нельзя было. То ли это было искренностью кристальной, то ли хорошим прикрытием. Микрик на время приостановился. Но ведь нет мест. Так и объяснили подбежавшему, запыхавшемуся спринтеру по не воле. Но куда там.

— Давай подвинемся. Я худой. – говорил он проникновенно, в словах которого срывалась такая мольба, что и не подвинуться нельзя, хотя, здесь тоже имело присутствие упёртой наглости, но хорошо замаскированной.

— Там справа подвиньтесь. – то ли потребовал, то ли проникся вот таким сочувствием водитель, что и не поймёшь, что было важнее для него – прибыль или вот такое желание помочь.

Юноша протиснулся также ловко, что и предыдущая гражданка, успешно получившая статус пассажирки. Захлопнулась дверца. Микрик тронулся, и больше он никогда не встретится с этими людьми, с которыми пришлось провести вместе время на остановке под этим адским кругом беспощадного светила. Уж, вот эту наглость, весьма, материального порядка, вот в такой обёртке массивной туши он не увидит больше никогда. Хотя бы это да обрадует.

Следующего микрика ждать пришлось долго. Сожалел, конечно, сожалел, что не занял вовремя своё место по праву в виду какого-то непонятного затмения в голове, что, однако, ворвалось стремительно откуда-то изнутри, заставившее немного, да забиться сердцу в режиме загадочного ритма. И что за свет скользнул внезапной вспышкой? И как будто кто-то неприметно манипулировал в самый нужный момент, заставив превратиться в идола неподвижности. Нет уж, крепкое сознание в союзе тоже с наглостью, будут тем критерием, если случится очередное столпотворение у микрика, которого он теперь заждался, как никогда. Но пассажиров, этаких конкурентов, не прибавлялось как тогда. Что ж. это к лучшему.

Он прикатил, как будто корабль на всех парусах к отшельнику на необитаемый остров. Такого вот счастья к такому моменту он, кажется, никогда не испытывал. Что ни говори, а бытие предполагает и располагает. Наконец-то в город. И опять она встала во весь рост в его памяти, в его радостном воображении.

Сидя у окна, он не замечал прелестей знойного лета, когда всё растущее целиком окунулось в буйство сочной зелени, что она так и вскипает на ходу густым соком, превознося на вершину саму цветущую живительную силу. Всё затмил один образ, воплощаясь из памяти в воображение, в мечту так, что и сердце заволновалось и разлилось этаким морем приятного волнения ничуть не меньше, чем вся бесноватая зелень, что для которой эта жара была совсем нипочём, ибо никак не наступила экспансия засухи.

Микрик развил довольно солидную скорость, приближая быстро его к той, что захватила царство разума и сердца одновременно этим образом воображения, что встречные предметы за окном так и замелькали. Вот так на полной скорости подъезжал микрик к малолюдному перекрёстку при въезде в город. Но, в силу невыясненного обстоятельства, он вынужден был резко сбавить ход, и аккуратно проследовать дальше, ибо в этом месте почему-то образовалось непонятное оживление, что охарактеризовалось вот такой замедленностью движения всего транспорта на этом отрезке пути. Что может быть предвестником такого явления? Спору нет, какая-то авария. Это и только это могло внедриться вихрем в различные думы пассажиров, что и подтвердил дальнейший плавный ход, представив взору картину весьма ужасного порядка.

В этом всегда не оживлённом перекрёстке случилось то, что и могло случиться когда-нибудь в силу неписанного закона о том, что и палка раз в год стреляет. Стоял сиротливо и печально микрик, в правый бок которого врезалась стремительная иномарка, по всему видать, не успешно справившаяся с рулевым управлением, виной которому и послужил вот этот самый пресловутый человеческий фактор.

Они подъехали в тот момент, когда машины автоинспекции, МЧС, скорой помощи единым строем внушали строгость и послушание, тогда как хозяева их являли собой деловитое движение без всякой суеты. И не стоило приглядеться ему так внимательно, чтобы узнать в опечаленном транспорте, которому прилично помял правый бок невесть откуда взявшаяся шикарность от бравады, что виновато утирала ушибленный нос того самого микрика, в который он не сел в силу какой-то необъяснимой вспышки, что  помутила разум, превратив его в такого идола неподвижности. Необъяснимая внезапность.

Его величество случай не превратил оппонента несчастного микрика в лепёшку и потому в лобовом стекле пузырились огромными шарами спасительные подушки безопасности, оставив владельца засуетиться непомерно во всю в этом суетном мире. Трагедия мгновения.

Пострадавших уводили, уносили к машинам скорой помощи, тогда как двое так и оставались лежать на сухой горячей земле. И понимали все, что этим двоим уже ничего не нужно от благосклонностей этого мира под небом жалящего светила. Трагедия мгновения.

Кто-то отворачивал взор, а кого-то распирало вездесущее любопытство, но он не делал ни того, ни другого. Но, всё же, мимолётностью взгляда он узнал этих двоих, для кого эта поездка оказалась дорогой в последний путь. То была та самая массивная дама, оседлавшая наглость, что и влезла довольно шустро на его место по очереди на правом боку, и тот юноша, что стремился в большом нетерпении куда-то, известное лишь ему одному, что и останется его личной загадкой навсегда. Но как спешил, что протиснулся против всяких правил. Что толкнуло его, тогда как его остановило вот так затмение разума, сковавшее разом его организм, его суть.

Нужно было понимание того, что разразилось вспышкой, превратившую его мгновенно в идола каменного изваяния, да отвратившую от места в последний путь. Он мог быть на их месте, не мечтая, не рисуя воображение, в котором она и есть главное действующее лицо. Вот так неведомое что-то остановило его, тогда как других так и толкнуло быстро на неотвратимость всего конца, вот на такой обрыв судьбы. Всесильный рок.

А микрик тем временем, проехав плавно тихо место трагедии, рванул с места, как бы убраться побыстрее. Для опытного водителя не служило это каким-то напоминанием к осторожности. Пусть начинающие, да купившие права примкнут к предосторожности, а ему уж лучше убраться постремительнее от прошедшего действия трагедии, на что пассажиры и были вполне согласны внутренне с ним. Память подберёт и положит в глубокий карман.

Мимо зданий, мимо городских тополей не проносилась, а встала прочно картина, что представила ясно её. Ярко, отчётливо.

Эльвира не была такой уж эффектной красавицей, но вот эта бойкость и искренность внутренней сути, что извергались от неё почти всегда таким буйным фонтаном, особенно в общении, были той самой изюминкой вот такого притяжения. И, конечно же, конечно эта самая эрудиция, всё же, несвойственная девчонкам, что и всё взаимоотношение становилось от этого каким-то странным для их возраста, выставляла её в самом прекрасном свете. Это тоже притяжение. И он стал дорожить, как никогда дорожить тем состоянием, что обреталось непринуждённо, обретая радость души тогда, когда она была рядом с ним. И в этом смысл. Но вот эти несколько дней, проведённых у необыкновенного деда высокой активно жизненной позиции, лишь укрепило в мощной степени вот это состояние, и потому он стремится к ней безудержно сильно.

Что было это? Не объяснить это какой-либо вспышкой, ибо не было её. Но что-то другое, опять из власти неведомого не ворвалось, но подточило сердце, что и отразилось на картине воображения. Попробовал сознанием подрулить, подкорректировать, но оказалось это занятием, столь же, тщетным, как море вычерпнуть ложкой, или же, пробраться через джунгли амнезии к временам тех таинственных недель, что закрылись неприступной таинственной стеной.

То была картина, навязанная воображению, от которой подобралось к сердцу одно лишь беспокойство, растущее в неукротимую тревожность, что только и дискомфорт в душе, что и радость ожидания встречи долгожданной устранилась как-то сама собой.

То была картина, в которой, не по воле его, предстала она другой, такой, какой он не видел её никогда. Но неужели она? Возможно ли такое?

По щекам её проступали слёзы, тихие слёзы. В бездонных глазах её отливался мутно немеркнущий свет печали, такое чёрное зарево.

20

Он поспешил к ней, сойдя с микрика. Несмотря на невероятность мозга, на вероятную возможность, не зависящую от сознания, не то что читать, а видеть отчётливо ярко не то, что мысли, а затаённое воспоминание, он поспешил к ней. Несмотря на умение, не зависящее от его сути, издать в воображаемом экстриме убийственный звук, на самую тесную связь опять же сознания с пресловутым мозжечком, он поспешил к ней, сплошь раздираемый неведомостью положения. Мысли бурлили в голове, которую впору было бы назвать и гениальной, и сердце забилось тоже в бешеном темпе, а всё потому, что погнал на такой необыденный ритм вот это беспокойное сознание, когда он поспешил к ней.

Она встретила его с радостью неописуемой, ибо за это время они ни разу не обмолвились по мобильнику, ни разу. Эльвира готовилась в университет, где помимо достойного ЕГЭ, требовался один экзамен. Но, на то, и престижный университет. Хотя, положа руку на сердце, дабы быть самой искренностью перед всесильной истиной, можно уверенно сказать, что половина хороших мыслей совсем не нацеливались на изучение предмета уж слишком сложного экзамена. Они витали, летали неизвестно где, хотя и если уточнёно достоверно, то всё вокруг одного образа от памяти, от воображения, от мечты девичьей, что весьма и весьма характерно в этом цветущем возрасте. Вот такая проза и поэтика жизни. И сейчас она обрадовалась как никогда, когда предстал перед ней этот образ вполне в одушевлённо материальном виде.

— Ну, как готовишься к экзаменам. Или на ваш спортфак одного ЕГЭ хватает. Хотя, что я говорю этому вундеркинду, этому гению всех времён и народов. – говорила она задорно весело, что и было в её стихии, вместо приветствия, что рисовалось всегда такими радужными красками во всех полётах воображения да мечты, но сейчас какое там.

— О-о, на наш спортфак ещё надо поступить. Не каждому дано. – повторил он точно в её стиле.

Он не сказал ей, и не скажет, что заспешил к ней, как никогда, раздираемый неожиданным видением, в котором она предстала в полной печали от неизвестно чего. Тайна двух недель не предполагает, что стал таким уж Нострадамусом, Эдгаром Кейси и им подобным, наделённым неординарной особенностью психического аппарата. Потому и не вообрази из себя этакую необыкновенность от мира всего. Но ведь было что и рассказать ей, верной слушательнице, про случай, что проходит рядом, ещё как рядом с чудом, в которое не так-то просто и поверишь. Да что рядом, когда это и есть чудо.

Прошло время, такое подготовительное, больше ушедшее на пролог. Больше отданное для, если не приветствия, то хотя для дежурных мнений, что должно так деликатно присутствовать при любой встрече. Но деликатность эта посторонилась, удалилась. Но на то и она, бойкая Эльвира.

В квартире её царило такое оживление приготовления. Случилось так, что родители её впервые готовились на далёкий отъезд, оставляя её с бабушкой хозяйничать полновластно. Зарубежный курорт. И потому натура бойкости пребывала в преувеличенной степени. Но это и к лучшему. К чёрту то видение.

— Я как Нострадамус чую, что с тобой случилось такое. Расскажи. – говорила она вся в любопытствующем нетерпении, где полезным мыслям об экзамене ровным счётом и делать нечего.

Ох, Нострадамус! Он только что подумал о нём. А скольких ещё постигает такая мысль? Растревоженный прах.

Он рассказывал про убийственный звук. Расширенным глазам Эли некуда было расширяться дальше. И знала она, понимала ясно, что это было точной истиной, очень точной. Чего уж говорить, если твой друг, больше чем друг, владелец вот такой феноменальности.

Домой он шёл в прекрасном расположении духа. Не вернётся, не должно вернуться больше такое тяжёлое видение, что обрисовалось чётко мимо мелькающих зданий и тополей. Возможно, оно объявилось в силу отставленного эффекта от той аварии, от трагедии места правостороннего бока, предназначенного ему, но от которого отвратил необъяснимый рок всесильной власти, распространив её на других, что, ничуть не ведая,  заспешили суетливо прямо в пасть. Загадочная суть временных сплетений. Как жернова судеб. Не больше, не меньше.

Домой он шёл в прекрасном расположении духа. Всегда бы так.

Вечером сердце изнылось внезапно так, что ввело разом разум и тело в состояние дискомфорта. Стоило прилечь, отдохнуть, заснуть, забыться.

Он никогда не был в этом месте, где сплошь туман, сплошь холодный пар, в котором не поймёшь, где верх, где низ, где властвует тьма. Он возносился здесь невесомый, без той координации, когда выстроен мост от сознания к мозжечку. Но где само сознание в неведомом пространстве без координат? Но сдаётся ему, что он не зря здесь, в этом тёмном царстве беспросветной рыхлости, дыма, течений невероятности, объятий наваждения. Он – свидетель. Но чего? Не понять в этом мире необъяснимых следствий и причин. Он ждёт. Но чего? В этом мире временной карусели не знать, что там за поворотом, ибо нет его во всём туманном сплетении, окутывающим сферическую неизвестность. Что можно знать в этом бытие-небытие, что станет доступностью разума, породившему чудовище невероятной истины, если это и есть истина? Но, кажется, объявился просвет в тёмном царстве сознания, подсознания. Он видит. То это самолёт, летящий вниз самолёт.



Оставить комментарий к статье Жамбалов Баир “Похищенная память” – продолжение