.

“Осенний лист” – Жамбалов Баир Владимирович


Здравствуйте. С добрыми к Вам пожеланиями из Бурятии Жамбалов Баир Владимирович.

22 декабря 2012 года состоится великий парад планет, который бывает один раз в двадцать шесть тысяч лет. Планеты выстроятся в один ряд и откроется просвет, и просветный галактический луч от центра Галактики, от чёрной дыры пронзит планеты Солнечной системы, в числе которых будет и планета Земля. Что несёт этот луч?

Произведение находится в электронной библиотеке «Нибру».

Осенний лист

Летят гонимые ветром жёлтые листья осенней поры, сорвавшись с веток родного дерева, кружась, будто в танце, ведомом лишь  им, и устремляются вниз. И опадают медленно, плавно, словно нехотя, на сырую землю. И покроет их снег зимы, и уйдут они в небытие,    навсегда. Где же лист осени?

1

Студенческая пора одна из весёлых, напоенных романтикой и потому лучших времён в биографии, наверное, каждого человека,  испытавшего это, прошедшего через это, и получившего тем самым вот это высшее образование, которое становится самым,  что ни   на есть, главным фундаментом для дальнейшей жизни, ибо школьное среднее образование лишь предпосылка этого. И воспоминания о той поре часто покрыты таким тонким налётом ностальгии, что иногда всколыхнёт сердце, разбередит душу. Как и у меня.

Той осенью наш курс отправляли то ли в колхоз, то ли в совхоз. Тогда все помогали селу в уборке урожая: работники различных    бюджетных организаций, школьники, студенты и даже солдаты Советской Армии. Все трудились на колхозных, совхозных полях. Смогут ли рассчитывать на такую всенародную помощь современные фермеры. Вряд ли. А тогда, в те советские времена такое было  каждой осенью сплошь и рядом. Но, всё же, несмотря на такую помощь, такая штука, такая вещь, как дефицит магазинных полок в продовольствии ощущался всегда. Такова уж была специфика тогдашнего сельского хозяйства поры так называемого застоя или же развитого социализма в официальном определении.

Нашему курсу предоставили тогда три небольших «пазика», такого популярного, советского автобуса той поры. И мы тогда      довольные, под звук гитары, напевая песни последней моды, ехали, тряслись в том неказистом автобусе. Конечно, это был не роскошный импортный, родом из Венгрии «Икарус», на котором мы едва бы чувствовали тряску от наших знаменитых дорог. Работа на колхозных или совхозных полях не представлялась нам каким-то адским трудом, сопряжённым обильным пролитием пота, а скорее отдыхом, притом весёлым. На курсе насчитывало три группы, потому и выдали вот эти три неказистых «пазика», каждый на группу. Ехали почти полдня, а то и больше. Несмотря на всю эту трясучку, настроение у всех было радужным, весёлым, как раз под стать нашему возрасту, под стать студентам. А что ещё надо молодости? Среди всех остальных я был, наверное, немного грустен, хотя внешне ничем и не отличался от всех остальных. О причине такой грусти мало кто догадывался. А она состояла вот в такой вынужденной разлуке, в том, что в городе оставался предмет моего вожделения, а точнее девушка, к которой я стал с недавних пор неравнодушен, да ещё как. Она и только она стояла перед моим взором, крепко и прочно ворвавшись в моё сердце. И думы мои были только о ней. А она же оставалась в городе потому, как училась курсом помладше и их не удостоили такой чести поработать на колхозных или совхозных полях.

То ли воля случая, а, скорее всего, решение преподавателей сложилось так, что два «пазика» направились в центральную усадьбу,   в центральное отделение, всё-таки, совхоза, в такое, довольно таки большое село. «Пазик» же с нашей группой проехав через всё   это село, направилось чуть подальше, и через каких-то полчаса, а, может, чуть больше, свернув с шоссе и проехав по довольно тряской грунтовой дороге, наконец, остановилось в конечном пункте назначения. То было село, а точнее можно было назвать это поселение небольшой деревенькой, в которой оказалась всего лишь начальная школа, после окончания которой дети доучивались в основном в школе-интернате центрального отделения, и такой небольшой магазинчик, скорее ларёк, в котором были в продаже продукты первой необходимости, без всяких излишеств, но главное, в продаже были таки сигареты, папиросы и водка. Наличие последней нам приподняла и без того повышенное настроение. Скучать не придётся, и не надо будет ехать, бегать за ней в соседнее село, которое по размеру намного превышало вот эту неприметную деревеньку. Нам даже повезло. В деревне ощущался явно недостаток молодёжи. Хоть не придётся выяснять отношения между нами, студентами, и местными носителями молодой силы, которыми всегда изобилуют вот такие поездки на колхозные и совхозные поля. Уж в этом плане тем двум группам, оставшимся там, в центральном отделении совхоза, в таком большом селе, возникали, представали вот эти самые проблемы такого порядка.

Разместили нас в одном, не сказать что заброшенном, но в ветхом деревянном здании неизвестного предназначения. Но это нас,    студентов, в жилах которых так и закипала кровь молодости, нисколько не расстроило. Мы, парни, мужская половина группы, разместились в одной такой большой комнате, прекрасная половина группы разместилась в такой же комнате по соседству. Веселья, такого радостного настроения, в общем-то, хватало, и даже через край. А что нам, студентам?

Деревня эта, до села как-то она не дотягивала, была, быть может, большой, но какой-то, всё-таки невзрачной, или так нам    показалось после города. Во всяком случае, каких-то броских новых домов взором своим мы не обнаруживали. Всё так, старьё в преобладании. Небольшие улицы были разбросаны хаотично, без всякого на то плана. Но ведь и деревня-то обосновалась в те времена, когда, наверное, мало кто задумывался не то, что о планировке, а вообще о перспективах будущего, о том, что будет, допустим лет через пятьдесят, а уж о веке не говорю. Обоснована была деревня точно в те времена, когда о каких-либо машинах, тем более о самолётах здесь не то что помышляли, но и не догадывались. Одним словом захолустье, настоящая дыра. Но люди всё же жили, и не просто жили, но и шагали в ногу со временем, о чём свидетельствовали гаражи у некоторых домов и наружные телевизионные антенны на крыше каждого дома. Так что проблемы с новостями о делах всего внешнего мира не существовало. Несмотря на ветхость, старость многих домов, на этакую унылость, захолустье, кажущуюся отдалённость от цивилизации, деревня эта имела несомненное преимущество. И оно, это преимущество, отражалось, прежде всего, в его расположении, в изумительной природе. Она так и окружала её, готовая заключить в свои крепкие объятия её, эту, казалось бы, невзрачную деревню. Расположенные невдалеке невысокие сопки отливали синевой, и протянулась от них полоса, шириной в несколько сотен метров, а длиной и в несколько километров. Полоса эта характерная сплошными своей густотой, порой и непроходимыми, деревьями, состоящими из елей, пихт, берёз, осин, боярышников, дикой смородины и других кустарников доходила почти до деревни. Сосен в таком расположении обычно не бывает.   Оттуда в сторону деревни протекал чистый ручей от родника, сродни звонкому хрусталю. Характерная черта сибирского ландшафта. Шибир. Так и называют такую полосу. Наш учёный, переводчик, великий телеведущий Дроздов Николай Николаевич вёл в конце девяностых  двадцатого века три передачи подряд о мире животных Бурятии. Вот в одной из тех передач он и привёл пример того, что название огромного географического региона «Сибирь» произошло от этого обозначения «Шибир». Виднейшему учёному, работавшему в одно время советником по экологии при ООН, которому экологическая ассоциация женщин «Юнона роз» присвоила почётное звание «Рыцарь планеты» и потому ставшему третьим его обладателем после Жака Ива Кусто и Тура Хейердала, и просто добрейшему человеку можно в этом вопросе доверять в полной мере. Но это к слову при характеристике такого уникального природного явления. В дополнение к сказанному простиралась широкая долина, как продолжение сопок, превращённая в сельскохозяйственные угодья, совхозные поля. Возможно, творения рук человеческих в соседстве с первозданной природой придавали свой колорит, свою определённую, но красоту местного края.

Уж если мне, деревенскому парню, понравилась природа, окружающая деревню, то, каково было городским ребятам, парням и    девчонкам, которых было в преобладающем количестве в нашей группе? Одни восторженные восклицания: «Каждый год бы приезжать сюда!» Но знали мы, что другого раза не будет потому, как на следующий год пойдём мы на последний курс и потому никаких совхозных или колхозных полей не будет.

Продовольствием нас местное руководство обеспечило в должном порядке, и мы после хорошего, плотного завтрака отправлялись  на совхозные поля. Картофель, турнепс, местами морковь, свекла становились уделом наших работ. Но в основном картофель. Сам   процесс протекал также весело, как и сама жизнь посреди этой изумительной природы. И я был весел как все, но всё же грустил тайком от всех. Перед мысленным взором моим представала она. И несмотря, всё-таки, на её некоторые капризы, на её некоторое завышенное самомнение, она представала в мыслях моих самой прекрасной и, конечно же, самой блистательно красивой девушкой на свете. А отчего бы и почему бы не быть такой признанной красавице? Я понимал, откуда у неё такие проявления капризности. Она была, даже по тем советским временам, где политически, идеологически насаждался вроде бы принцип равноправия, принцип равности по социальному признаку, из аристократического круга. Конечно, в те времена развитого социализма вот такое неравенство по так называемой социальной лестнице ощущалось всеми внутренне, и бросалось в глаза внешне. Отец её был такой шишкой, видным работником, скорее начальником по партийной линии, по линии КПСС, что по тем временам значило, чуть ли не всё. Мать же её была преподавателем в вузе и потому легко входила в этот круг не только как жена видного политического работника, начальника, но и в силу своей престижной профессии. И, может быть, кое-какие огрехи в воспитании или же обилие в природе вещей, самих возможностей, исходящих из всего этого, из самого окружения, придавали вот такие черты в картину её характера. Я же на это почти не обращал внимания, ибо всё это затмевал яркий блеск её красоты. Не заметить это нельзя было. Замечали это, да ещё как, замечали многие и не только. Но она предпочла меня, именно меня, простого деревенского паренька. И хотя я в старших классах переехал в районный центр, в такой очень большой посёлок со всеми атрибутами такого цивилизованного мира, где и окончил    среднюю школу, в душе своей всё же продолжал оставаться вот таким деревенским парнем. И мои родители по профессии своей, по принадлежности к социальной нише своей, никак не могли входить в этот круг избранных, называться этакими аристократами. А такое жизненное определение существовало прочно, несмотря на политические и идеологические составляющие социалистического общества того времени. Быть может, думал я, когда построят коммунизм, бывшее всё-таки задачей, целью страны, общества, то всё это, пусть политически, идеологически не декларируемое, но обусловленное самой жизнью такое распределение по социальной лестнице, исчезнет. Но само вот это построение коммунизма всё также оставалось на бумаге, в самой идеологии, и оставалось всё же таким притягательным светом, таким толкающим вперёд фактором советского социалистического общества второй половины двадцатого века,  что вселяло какую-то надежду, хотя уже редко проявлялась её идеологическая составляющая в телевидении,  разве иногда в новостях. Уже устоявшаяся, мерная, потому тихая, спокойная жизнь при развитом социализме устраивала многих. И никаких зачатков фермерства, присущего капитализму. Совхозные, колхозные фермы, пастбища, поля. И маленькая по тем временам и меркам зарплата, намного уступающая зарплатам рабочих фабрик и заводов города. Вот оттого во второй половине двадцатого века и случился небывалый отток молодёжи из села в город. Какая там гармония села и города, о котором так и пестрели учебники по истории, особенно по истории КПСС, которую изучали в обязательном порядке на всех факультетах любого вуза. Вот такая грусть временами, несмотря на всю изумительность природы, на всю атмосферу непринуждённой весёлости, гармонии отношений, всей дружности, царившей тогда, да и потом, в нашей группе, посещала меня, и которую я старался внешне не выдавать, не выказывать.

Была в этой деревне одна какая-то, может быть, на первый взгляд неприметная, незаметная вовсе, но черта, которая бросилась  нам в глаза не сразу, не в первый день, но всё же не преминула не стать замеченной. И что-то показалось во всём этом не то, что таким уж зловещим, но ненормальным точно. И заключалось вот это наше примечание вот такой незаметной достопримечательности этой захолустной     деревни в одном неказистом на вид доме, отстоящем как-то в стороне от всей деревни. Он как бы сторонился от всего поселения такой маленькой горкой, что делал его неприметным от всех и оттого каким-то обиженным на что-то что ли. По крайней мере, так казалось нам. И формой своей, так называемой архитектурой своей, он напоминал букву Т, что делало его как-то непохожим на  другие дома. Кто построил такой дом? Зачем, для чего и почему в стороне от всех? И потому повеяло зловещим от него. По крайней мере, так и показалось нам, приезжим студентам. Скорее всего, это известно им, местным жителям. Спросить надо было у них.

Однажды нам такой случай представился. Вместе с нами на поле работали несколько женщин, одна из которых приходилась нам    своего рода бригадиром, и один пожилой мужчина предпенсионного возраста. Вот мы-то и спросили у них про этот странный дом, что повеял чем-то зловещим.

– Плохое там место. И сам дом плохой. – тут же бойко ответила нам одна из женщин, видимо, не испытывавшая какой-либо симпатии к  этому дому и, может, к их обитателям.

– А кто живёт в этом доме? – спрашивал один из нас.

– Да одна пожилая женщина с дочерью. – отвечала другая женщина, но не так бойко, при этом не выказывая какой-либо симпатии или антипатии, что можно было определить по интонации её голоса.

– А сколько лет её дочери? – живо поинтересовались парни нашей группы у второй женщины, не выказывавшей такой ярко   выраженной эмоции, как первая.

– В прошлом году окончила школу. Поступать никуда не стала. Работает в соседнем селе на ферме дояркой. – так же отвечала она.

– А почему не стала учиться? Что? Умом туговата? – также продолжали интересоваться ребята, подключая и своё остроумие, и свой   хлёсткий язык.

– Не знаю, не знаю. Но если говорить насчёт ума, то в этом деле она многим из вас утрёт нос, хотя вы и студенты, как будто получаете высшее образование. Да хоть три диплома будет у вас в кармане, но если нет природного ума, то образование это ваше, к тому же высшее, что собаке пятая нога, что телеге пятое колесо. – вдруг вставил слово пожилой мужчина предпенсионного возраста, в голосе которого звучали далеко не дружелюбные нотки, заставившие некоторых говорунов нашей группы попридержать язык.

– Говорят, что у неё одежды такой модной, что носят в городе студентки, нет. И на самом деле она никогда так ярко, что ли, с таким   шиком что ли, не одевалась. С самых детских лет всегда так  скромно. А вот насчёт её ума он правду говорит. Она окончила школу на отлично. Все, есть ум, нет ума, тут же после школы подались в город. Кто в техникум, кто в институт, лишь бы в город, подальше отсюда, от нашего захолустья. Она же пошла работать, помогать матери. А ведь училась лучше всех. – говорила эта женщина, при том уже с нескрываемой симпатией именно к этой, незнакомой для нас, девушке.

– Не красится ни черта, никакой косметики, а красавица. Природная красота, она и в Африке красота. – тут же не преминул добавить   пожилой мужчина, скрыто ли, явно ли, но в очередной раз бросая камень в наш огород, а точнее в огород наших девушек, чем нарушил немного, а может и больше, их душевное равновесие.

Я понимал хорошо, что парни нашей группы своим язвительным языком вывели этого, в общем-то, по большей части молчаливого  пожилого мужчину. Что ж, не он первым свернул на такой поворот разговора. Понимали это теперь и все остальные. Вступать в перепалку с ним, годящимся нам в отцы, никто не хотел. Наверное, сам статус студента, получающего высшее образование, статус городского, а значит, цивилизованного человека, не позволял парням нашей группы  не то, что вступать в такой конфликт, но и  ещё раз проявлять  остроумие, острословие. Чувствовали, всё-таки, что сболтнули немного лишнего, тем более, не зная человека. Я же занятый мыслями о ней, о своей девушке, оставшейся в городе, даже и не помышлял говорить что-либо о незнакомке, про которую    не то, что видеть, но слышать не приходилось. А вот то, что, закончив школу на отлично, она не поехала учиться куда-либо, уже удивляло нас всех. Хотя одно примечание насчёт этого уже привела эта женщина. Как-то понимали мы вот это примечание про одежду. Одевались, конечно, девушки что надо, возможно, в этом направлении у них было кое-какое соревнование, про которое мы, парни, мало что подозревали, но вот то, что из-за этого можно не учиться, никогда не задумывались. А для деревенских, тем более пожилых женщин, особенно у тех, где росли дочери, тем более повзрослевшие дочери, такое явление не могло быть тайной за семью печатями. Та же женщина, не проявлявшая какой-либо эмоции, продолжала просвещать нас об обитателях этого странного дома, укрывшегося в сторонке от всех:

– Её муж, отец её дочери умер года два назад. Может и поэтому она не пошла пока учиться, хотя насчёт одежды я не ошибаюсь. Это   уж точно. Никогда никто не видел её такой нарядной. Отец её долго болел, много лет. Как приехал сюда, на малую родину, так и не выходил никуда. Отец его, дедушка этой девушки был конокрадом. Раньше у бурят любой вор становился изгоем, а конокрад ещё больше. Дурная слава шла впереди него на всю округу. То ли он сидел, то ли сослали его, точно не могу сказать. Но больше всего говорят, что в те далёкие времена всей деревней прогнали его. Так он со своей семьёй и уехал отсюда. Где жил, что делал, где и как умер, никто не знает. Отец этой девочки, а для меня она всё ещё остаётся такой девочкой, когда они уезжали, был ещё мальчиком, примерно семи лет. Говорили, что он, отец это девочки, тяжело заболев, захотел умереть на своей малой родине. А ведь когда уезжали они отсюда, был он ещё несмышлёным мальчиком. Но вряд ли несмышлёным, если он помнил всегда, носил всегда в своём сердце, в своей памяти картины своего раннего детства, такую тоску о малой родине. Так говорили. Конечно, пришлось ему нести вину за отца. Хотя, чем виноват-то он? А девочка тем более. Почему она должна нести вину за дедушку. Но у людей, особенно у старшего поколения, предубеждение как-то осталось. Я лично не понимаю этого. Пусть её дед сам несёт вину за свои деяния. Сын, внучка ничем и ни перед кем не виноваты. Понимают, конечно, это люди, понимают, но вот предубеждение-то остаётся. А они так и живут в стороне от всех. Отец её, мать её наняли плотников, но почему-то построили дом именно в этом месте. Наверное, вот это всё так и висело над ними, особенно над ним, потому, решив умереть в родных краях, он так и продолжал сторониться всех. А почему дом такой формы,  так это никто не знает. Но форма, как форма. Что ещё сказать-то? Не знаю.

За каких-то несколько минут мы получили, кажется, полную информацию об обитателях этого странного дома. Но всё же ощущение   какой-то зловещей особенности оставалось в наших душах, тем более эта бойкая женщина, остававшаяся теперь в молчании, успела таки своим замечанием о плохом доме, о плохом месте, проронить в души наши зёрна недоверия, зёрна предубеждения. И вот эти зёрна давали свой рост при дальнейшем нашем знакомстве с местными жителями, особенно с молодёжью, да и не только. Надо сказать, что молодёжь, которая здесь осталась в малом количестве, какой-либо агрессивностью не отличалась, а наоборот дружелюбием, ибо мы, одним уже своим присутствием, вливали как бы свежую струю в их мерную, но скучную, по их же словам, деревенскую жизнь. Далеко не так, обстояли дела у остальных двух групп, оставшихся в центральном отделении, где сложились у них   с местной молодёжью довольно таки натянутые отношения. Такие слухи доходили до нас. А у нас всё было спокойно, безмятежно. Так вот эти зёрна недоверия, предубеждения насчёт этого странного дома и его обитателях давали свои всходы после общения с местными жителями. Оказывается, многие из них, но особенно из старшего поколения, разделяли то мнение, то предубеждение бойкой женщины насчёт плохого дома, плохого места и такой же участи удостаивались и её обитатели, особенно мать этой вчерашней школьницы. «Чёрная душа у неё. Тёмной магией владеет она. Однако и свою дочку научила всякому. Все поехали учиться, а она нет. Совсем взрослой станет, тоже будет заниматься этим. Однако уже идёт по её стопам». – говорили местные жители, каждый по-своему добавляя кое-какие детали, при этом сопутствовал нехороший тон язвительности, предубеждения, а то и предупреждения касательно нас. «Ну и чёрт с ней, с этой девчонкой. Подумаешь, нашлась какая-то доярка-передовик. Вся, наверное, в мать. Глядишь, наколдует чего-нибудь». – говорили парни нашей группы. Возможно, их сильно задело то замечание пожилого мужчины. Да и вот эти замечания  местных жителей также не способствовали такому вполне адекватному восприятию. Меня это как-то не касалось потому, что я не  говорил что-то такое про неё. Мысли мои были заняты только ею, а значит и городом, где она находилась сейчас, училась, тогда, как   я продолжал работать на этом совхозном поле. А до этих обитателей странного дома мне было как до лампочки на потолке, как до жёлтых листьев осени. Для меня всё это было так же далеко, как луна для пешехода. Тем временем веселье, такое приподнятое настроение царило в нашей группе. Я как-то внутренне не разделял всё это и уже считал тайком оставшиеся дни нашего пребывания   в этом, действительно, захолустье.



Оставить комментарий к статье “Осенний лист” – Жамбалов Баир Владимирович